Что же это было? Размышления о событиях в Ереване.
| Original title: | Что же это было? Размышления о событиях в Ереване. |
| Author: | Черненко А. |
| Source: | Правда № 93 (25445) from 1988-04-02 |
Долгий шел у нас вчера разговор с академиком АН Армянской ССР Геворгом Багратовичем ГАРИБДЖАНЯНОМ. Разговор неизбежный, ибо недавние события в Ереване нуждаются в серьезном, трезвом и честном осмыслении. Конечно, сколько людей — столько мнений. Однако позволю себе смелость суммировать те вопросы, которые задавали и крестьяне из поселка Баграмян, и рабочие Ереванского электролампового завода, и студенты университета, в один вопрос. Насколько вписываются в рамки процессов перестройки события, происходившие перед Ереванским оперным? И многотысячные митинги, и темпераментная полемика через микрофонные усилители... Листовки, обращения, открытые письма руководителям государства и партии... Будем откровенны: впервые мы столкнулись с этим явлением в таком масштабе, и поэтому естественна потребность его понять.
— Геворг Багратович, для меня искренность одних — неоспорима, так же как стремление других сколотить на эмоциональной волне политический капиталец — неоспоримо тоже. А иные просто утратили ориентиры.
— Я поддерживаю мысль об искренности одних, растерянности и политической дезориентации других...
Есть такой научный предмет — социальная психология. Так вот, события в Ереване — классический пример того, как людей, испытывающих совершенно разные побуждения, сводит бок о бок одна общая идея. В данном случае — нелегкая проблема НКАО. И вот своя, личная первопричина уходит на задний план, и люди цементируются общим порывом. Тут самое ценное — вовремя сказанное толковое слово. Не случайно обращение Генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева сразу же нашло отклик в душах и умах людей. А ряд однобоких газетных выступлений — как центральной, так и местной печати — вызвал лишь раздражение, подстегнул эмоции. Ведь надо было получше осмыслить происходящее, а уже потом давать оценку.
— Публикации были в чем-то оскорбительны с точки зрения национальных отношений?
— Нет, речь о другом. Огромные массы людей считали, что все, что они делают, — это в духе перестройки. Пусть в необычных формах, но идет дискуссия. А в ответ — стародавие ярлыки...
— Поспорю с вами. Эти, как вы говорите, «стародавние ярлыки касались лишь определенной части людей. И если позволите, мы еще вернемся ним. Сейчас бы я высказал свою точку зрения вот на что. Согласен: перестройка и гласность без дискуссии немыслимы. Но бросать свои станки, цехи, заводы — что это? Элемент дискуссии? Полемики? Одно дело — демонстрация своей точки зрения, другое — мероприятия, связанные с подрывом плановой и производственной дисциплины... Откровенно говоря, я не вижу такую «форму дискуссии» в рамках перестройки.
— Гласность — это наше великое достояние. Но согласен с вами: она не для того, чтобы кричать в запале все, что тебе вздумалось, а для того, чтобы говорить, доказытвать, отстаивать свою точку зрения и правду. Согласен и в другом: оставленные станок, студенческая аудитория, брошенное поле — это далеко от полемики в духе перестройки. Но мы часто говорим, что пока лишь учимся демократии. А тут ошибки неизбежны.
— Но какова цена этих ошибок!..
— Огромная. Ибо главное, что могло случиться на площади,— это дискредитация идей перестройки и гласности. Идей обновления нашего общества. И рабочий Ереван это хорошо понял: в намеченный в анонимных листовках день 26 марта никто эти «воззвания» не поддержал. Сработал здоровый классовый инстинкт. Человеку рабочему, творческому к этому времени стало ясно, что на искренний порыв тихо, незаметно, но упорно начали набрасывать свою узду люди, как мы говорим, незрелые...
— Я буду более четок в формулировках: политические карьеристы и авантюристы. Из числа тех, кто предлагал сделать Армению «беспартийной республикой» и т. д.
— Вот именно. Вообще, как я убедился, гласность и демократизация — это оружие мощнейшее, но и требующее необычайно осторожного обращения. В одних руках — это борьба за правду, в других — средство для достижения амбициозных целей. Вопрос в том, кто подготовлен лучше. И откровенно скажу, что искренние, честные, увлекающиеся люди владеют им сегодня неумело. А выпавшее из рук оружие легко подхватывают ловкачи разных мастей. Взять тот же вопрос с обеспечением порядка у оперного. Кое-кто считает это всецело своей заслугой. А самосознание людей, значит, не в счет? И разве заслуга единиц в том, что больницы работали, самолеты летали строго по графику, бензоколонки функционировали, автобусы ходили по маршрутам?
— Коль скоро мы заговорили о поддержании порядка, я бы хотел коснуться вопроса, который в умах многих людей кажется все еще запретным. Речь о тех подразделениях МВД, которые прибыли в Ереван для обеспечения порядка. Милиция в эти дни сконцентрировала силы в городе. Несколько ночей ходили по Еревану и военные патрули. Что вы скажете по этому поводу?
— В первую очередь напомню — я фронтовик. Видел и испытал всякое. И знаю, что такое скопление народа на ограниченном пространстве таит в себе неожиданностей больше, чем предполагает неискушенный человек. Назову вещи своими именами. Возможны были в эти дни провокации? Несомненно. И я не хочу скрывать своего мнения о том, что провокаторы — реальность. Я, откровенно говоря, спал спокойно, зная, что в городе наши воины. Подчеркиваю — наши...
— То есть, позволив себе многое в эти дни, мы не должны оказывать государству в праве на эту страховну?
— Более того, давайте зададим друг другу вопросы. Что — кого-то из людей арестовали? Или стреляли автоматы? Или проводились повальные обыски? Ни одного оскорбительного факта не приведет на этот счет ни один ереванец. Более того, ребятам с погонами на плечах наши девушки дарили гвоздики, парни — сигареты. Приносили мы в жаркое время дня лимонад, булочки — да вы сами это видели. И вообще, ведь это же наша родная Армия, Советская. И кто хотел понять это, тот понял. К слову, ведь говорил же мне наш знаменитый земляк маршал Баграмян, как он горд именно тем, что служит в Советской Армии. Считаю, процесс демократизации должен включать в себя и элемент гарантии порядка.
— Откровенно говоря, задавая этот вопрос, я полагал, что вы попытаетесь уклониться от ответа.
— Почему же?
— Некоторые представители армянской интеллигенции, с которыми мне довелось беседовать, восприняли эти мероприятия, выражаясь формулировкой одного маститого писателя, как «пощечину». Кстати, не боитесь, что кое-кто обвинит вас в конъюнктурной оценке момента?
— Я армянин, и не буду скрывать, что сердце мое по-прежнему полно боли за трагедию Сумгаита. Болит сердце и за своих соотечественников из Нагорного Карабаха. В древней ереванской земле покоится прах моего отца, погибшего за Советскую власть. Его именем названо хорошее армянское село. Довелось и мне хлебнуть фронтового лиха... Разве я не имею права на доверие, права на собственный голос? Вообще, по-моему, армянская интеллигенция по-настоящему недооценила свою колоссальную духовную роль в перестройке. Не скрою, я горжусь тем, как искренне и открыто она поставила в эти дни ряд наболевших проблем. Но поставить проблему — полдела. Трезвость оценок, конструктивные варианты ее решения, создание моделей, которые необходимо просчитать не один, не два, не пять раз, чтобы определить оптимальные варианты,— вот что главное в перестройке. А этого не оказалось. Отношу это и к себе самому. В том-то и сложность перестроечного процесса, что при широкой гласности он не терпит тупиковых предложений.
— Геворг Багратович, сегодня в Ереване внешне ничто не напоминает о недавних событиях. Сто процентов предприятий, учебных заведений, социально-бытовых служб работают — и в хорошем ритме. Про село не говорю: там извечный цикл крестьянских работ вовсе не прекращался... И в этом плане хочу задать прямой вопрос. Надеюсь получить и прямой, искренний ответ. Вот это внешнее спокойствие — насколько оно адекватно, на ваш взгляд, душевному состоянию рядового ереванца? Не того, конечно, для которого самоцель — «процесс брожения», и не того, кто пытался вести сомнительную политическую игру. Их не так уж и много. А прежде всего для того, кто на какой-то миг утратил ориентиры, веря, что участвует в мероприятиях, кровно связанных с духом перестройки. Не утратил ли он веру в ее истинность и реальность? Не скажется ли это на его социальной активности? — Вопрос сложный. Нет, веру в перестройку, которая дала тебе возможность впервые так открыто, без опаски, высказаться, ереванец, смею утверждать, не утратил, а скорее приобрел. Но он задумался.
— Над чем?
— Над многим. Над тем, скажем, как же получилось, что его искренность и открытость кое-кто пытался использовать. Он, с детства чтущий имя Грибоедова, с молоком матери впитавший святую любовь к России, оказался вдруг игрушкой в чужих руках. Задумался и над тем рядовой ереванец, что же такое, собственно, новое социальное мышление.
— И вы в том числе?
— Несомненно. Если быть откровенным до конца, то мне очень обидно, что этот мощный эмоциональный порыв, опиравшийся именно на гарантию, которую дала нам перестройка, сработал не на нее. Вот так, сообща, на едином дыхании — сколько острейших проблем города и республики можно было бы решить! Так что, из пережитого мы не имеем права не извлекать уроки. Прежде, всего для перестройки партийной, идеологической работы. Ведь не секрет: среди собиравшихся у оперного было немало членов партии. Что ж, надо учиться жить по-новому. Перестройка не терпит политического дилетантизма.
— Но среди той же части интеллигенции, о которой мы вели речь, дилетантов не так уж много. Люди с именем, с известными литературными и научными трудами... — Весь вопрос в сумме... К слову, размышляя над этим, я на время отложил одну из своих статей об интернационализме. Вот ведь как получается: около 60 книг напечатал, в том числе о роли интеллигенции в интернациональном воспитании, а тут вдруг острее, чем раньше, понял, что слащавое слово о дружбе страшнее даже молчания о ней...
— Слухи — неизбежные спутники таких необычных событий. По западным «голосам» и в кухонных кулуарах они муссируются сейчас весьма активно. Преобладают нотки, будто истинное положение дел в Ереване замалчивается, люди «полны страха за содеянное» и будто до репрессий — всего шаг. И якобы этажи ЦК Компартии республики забиты сотрудниками спецслужб...
— Все это абсурд и откровенная ложь. Свидетельствую: Ереван живет самой обычной, размеренной жизнью. Насчет репрессий... Моя семья тоже отмечена печатью трагедии 37-го года. Мой родной дядя, несгибаемый большевик, был в те годы осужден... Нелегко пришлось некоторым членам семьи и в начале 50-х. Поэтому в нашей семье естественно, наверное, неизменное возвращение в мыслях и разговорах к этим скорбным страницам ее биографии. Но, как историк-марксист, я утверждаю, что оснований — ни политических, ни экономических, ни социальных — для подобного рода измышлений нет. Кто думает иначе, тот не понимает само существо перестройки... Я глубоко убежден в том, что сумеют коммунисты республики по-ленински разобраться в том, что же происходило на площади у оперного. Я — о коренных социальных проблемах. Демографических, экологических, проблемах социальной справедливости. На площади сходились не просто люди — сходились сотни вопросов, на которые в свое время не смогли ответить, скажем, секретарь какого-то райкома или директор завода, начальник цеха или руководитель районной службы социального обеспечения... Одним словом, те, кто не сумел удовлетворить человеческие нужды, унять чью-то боль. Те, кому это было положено...
А. ЧЕРНЕНКО.
(Спец. корр. «Правды»),
г. Ереван.
