Зима Армении

Original title:	Зима Армении
Author:	Зеленский Владимир
Source:	Голос Армении (Коммунист) № 79(17263) from 1991-04-23
Original source:	Европа + Америка, № 2, 1991 г.

Когда все времена года в нашей полосе грозят превратиться в одну сплошную весну, многообещающую и уклончивую, как сама перестройка, здесь, по крайней мере с климатом, никакой перестройки пока не предвидится. Если уж лето, так лето, благоприятное для винограда, но тяжкое для всякого северного жителя. Но уж если зима — зима. В эти дни, когда Питер неделю за неделей пребывает в какой-то климатической неопределенности, когда слякотный недоносок зимы гнетет Москву уже год за годом, Ереван, что почти на две тысячи километров южнее, встречает вас семью градусами мороза. Армения зимой — всегда почти оазис холода, окруженный горами. Совсем рядом Грузия с ее щадящим, бархатным зимним сезоном. На севере и на востоке — Азербайджан, еще более бархатный. У Армении же свой климат и свой удел.

Как живёт эта осажденная страна, где к сотням тысяч бездомных, пострадавших от землетрясения, прибавились еще сотни тысяч беженцев? Чтобы что-то увидеть здесь или хотя бы услышать, у меня было только три дня. Срок достаточный лишь для первых впечатлений, но отнюдь не для окончательных суждений.

На улицах Еревана спокойно, и люди приветливы, только плотные, чуть ли не километровые очереди автомобилей у бензоколонок говорят о жестоком энергетическом кризисе. Считают и экономят не только бензин, но и газ, электричество и особенно воду. Ее дают только утром и вечером, горячая же вода отключена совсем. В домах прохладно, центральное отопление работает лишь вполсилы. Что касается пищи, то здесь в магазинах можно видеть тот же нищий московский пейзаж, и даже еще более унылый. В Ереване говорят, что всего несколько лет назад Армения была накормлена не только лучше Москвы (чей уровень процветания никогда не был слишком далек от прозябания), но и самой Прибалтики. Сегодня все катится куда-то вниз. Как, впрочем, и всюду.

На вопрос, как и почему в могучей нашей стране одна республика, находящаяся к тому же в условиях чрезвычайного положения, может вот так запросто, по своему хотению, блокировать другую, военные власти отвечают, что они, конечно, могли бы сразу навести порядок, но наводить порядок грубо и по-военному совсем не в их правилах и они ждут, когда порядок когда-нибудь сложится сам собой, когда он возникнет в результате возрастания братского интернационализма и взаимного стремления к миру. Все армяне сегодня знают, что советские генералы — самые терпеливые и миролюбивые в мире.

Первый мой собеседник — Рафик Папаян, бородач лет пятидесяти, один из тех, кто, как я понял, представляет демократическое крыло Армянского общенационального движения. Здесь, впрочем, я, может быть, неправильно выразился, в этом движении нет недемократических крыльев, тех крыльев, в которых национальное дело было бы отделено от общечеловеческих критериев нравственности и свободы. Рафик Папаян — филолог, русист, и в разговоре с ним взгляд мой останавливается то на слегка потертом, зачитанном тридцатитомнике Достоевского, то на детях, которые, как я со временем заметил, как-то по-своему, по-особому вписаны в армянские семьи. Эти семьи словно обладают единой кровеносной системой, связующей теплотой всех ее членов. Но у каждого здесь свое место, свой «чин», вписанный в какой-то древний, органический порядок.

Рафик Папаян оставляет впечатление интеллигентности и силы. Суждения его бескомпромиссны и вместе с тем уравновешены, и то, что он говорит, наводит на мысль, что он-то и есть один из тех «экстремистов», о которых твердит центральная печать и лично товарищ Генеральный секретарь. Впрочем, и мой собеседник не проявляет к московской власти особого снисхождения. Речь Папаяна сливается в моей памяти с монологами многих моих собеседников — и мысли, и слова почти одни и те же.

— Бакинские погромы, о которых вы слышали, было делом рук Москвы. Азербайджанцы в данном случае лишь послужили орудием. Вы спросите, зачем Москве все это понадобилось? А затем, чтобы дать армянам, да и не одним армянам, хороший урок, чтобы представить дело национального и демократического пробуждения (для нас эти вещи равнозначны) в качестве проявления какого-то восточного национализма, стоящего, на пути перестройки. И в известной мере ей это удалось.

Москва, причем на самом высоком уровне, и я в этом убежден, решила разыграть старую, еще царистскую карту, выдав движение к национальной независимости за один их тех межнациональных конфликтов, разрешить который можно только из далекого, стоящего над схваткой имперского центра.

— Как же этот конфликт умиротворяется? Сначала он провоцируется, причем в самой резкой форме, в виде погромов. Перед погромами почти открыто составляют списки жертв, указываются их адреса, в нужные районы даже подвозятся грузовики со щебнем, как это было в Сумгаите. Местные власти этому не только не препятствуют, но явно потворствуют, центральные же власти этого не видят, не слышат, не ведают. Вы знаете, наверное, что такое КГБ? К вам иностранец зайдет, и ему уже все известно, и вам через пять лет еще припомнят, о чем вы за чаем говорили. А здесь сотни, тысячи людей открыто готовятся к погромам, и никто ни о чем не догадывается. Затем они происходят уже в открытую, банды врываются в дома, людей убивают прямо на улицах — власти нет, куда-то они все попрятались. Затем они приходят, но когда? Когда уже поздно вмешиваться. — И заметьте, как они всегда к сроку опаздывают. Чтобы армянскую проблему «решить» в Сумгаите, потребовалось три дня, именно те три дня, на которые опоздали войска. Причем, когда вошли войска, они появились сначала на тех улицах, где ни армян, ни погромов не было. На решение армянской проблемы в Баку понадобилось в два раза больше времени, и войска входят туда только на седьмой день. А в это время чрезвычайное положение уже введено, но введено почему-то сначала там, где никаких особых эксцессов не происходило. Причем, с соблюдением симметрии: пограничные районы Армении, пограничные районы Азербайджана. А в Баку тем временем идут погромы. Но войска вошли только тогда, когда возникла непосредственная угроза для советских учреждений, для самой Советской власти. А пока такой угрозы непосредственно не возникает, пока еще власть как-то держится, Москва позволяет разыгрываться «демократии», причем подыгрывает в этой игре даже тогда, когда «демократия» принимает самые дикие и варварские формы.

— Возьмите хоть эту историю с блокадой, с которой власть почему-то не может справиться. Помните, когда у нас были забастовки из-за Нагорного Карабаха, сколько шуму, жалоб, угроз было в печати и на телевидении? Теперь у нас никто не бастует, люди готовы работать, но большинство предприятий стоит, нет энергии, нет материалов, в Армению почти ничего не ввозится и почти ничего из нее не вывозится, и никто не беспокоится, всех это как будто устраивает. А то, что произошло на границе! Все у нас знают с пеленок, что такое советская граница! Три ряда колючей проволоки, одна из них, а, может, и все — обязательно под током, до границы — запретные зоны, все это охраняется и просматривается, всюду солдаты, патрули, сторожевые собаки — муха не пролетит, не то, что человек! И вдруг, чуть ли не в один день на сотни километров от границы не остается ничего, ее разбирают, разносят на куски, наши азербайджанцы бегут в Иран, иранские азербайджанцы толпами валят в СССР, а власть из Москвы только головой качает: Ах, как нехорошо! Ах, какие беспорядки!... Да кто поверит, что это произошло случайно, что все это не было предусмотрено, спланировано зараранее?!

Эти или подобные слова в разных вариациях я слышал от всех, с кем мне приходилось встречаться. Соседи в автобусе или самолете, шоферы такси, люди, стоявшие в очередях или сидевшие рядом со мной в столовой, и даже старший научный сотрудник Института истории, с которым я познакомился у газетного киоска, — все они по официальной, московской точке зрения могли считаться «экстремистами». Быть «экстремистом» в Армении значило ощущать, что тебя предали, и мне показалось, что ощущение это владеет всеми. И потому, признаться, ни одного «неэкстремиста», чьи взгляды могли бы как-то пристроиться к официальной гласности, мне встретить не удалось.

Причем, это ощущение предательства касалось не только центральной власти, но и оппозиции к ней. В образованных кругах оно распространялось и на всю сегодняшнюю русскую интеллигенцию. Историк, о котором я упомянул, Жорес Ананян, оказался одним из авторов открытого письма к русской интеллигенции, смысл и пафос которого в том, что вы, считавшиеся всегда «говорящей совестью нации», что же вы молчите? Признаюсь, я не сразу принял его точку зрения. Но упреки были справедливы. «Совесть нации» в общем-то полусознательно, полуэгоистически приняла навязанную ей имперскую точку зрения, согласно которой конфликты в дальних углах страны — дело каких-то националистических азиатов, коих надо поскорей замирить, лишь бы они не помешали перестройке. Кто-то из моих армянских знакомых вспомнил со смехом о предложении Алеся Адамовича собраться вместе поэтам, писателям, академикам с обеих сторон и решить меж собой дело миром, а народы послушаются... Но с азербайджанской стороны — это мне говорили армянские беженцы из Баку — поэты, писатели, академики и были как раз самыми непримиримыми...

Надо сказать, что «совесть нации» совсем не молчала, а возмутилась весьма деятельно и энергично, как только слегка повеяло погромами в самой Москве. И поступила в общем весьма разумно, даже из чувства самосохранения, ибо вот с таких разрозненных провокаций, маленьких стычек, почти водевильных дебошей иногда начинаются очень долгие и упорные тоталитарные режимы. Но здесь речь шла лишь о гипотетической, хотя и страшной возможности, о вероятном повороте событий, однако там, на окраине, все это уже стало и остается очень живой, хотя и немыслимой реальностью, которая, если и осознается, то как-то не очень остро, по-настоящему не задевая сердца...

Единственный русский, о котором все армяне сегодня говорят с уважением, это Андрей Дмитриевич Сахаров. И еще до того, как площадь Сахарова, о которой мечтала когда-то Лидия Чуковская, появилась в Москве, она появилась в Ереване.

— Речь не идет о том, чтобы считать всю нацию одержимой. Непосредственное участие в погромах принимали, кстати, не коренные бакинцы, а какие-то пришлые, неизвестно откуда взявшиеся банды, да еще беженцы из Армении. Азербайджанцы, как и всякий народ, достойны уважения. Но они ведомы, ими легче манипулировать... Как немцы или японцы, они от крайней жестокости могут легко перейти к сентиментальности. Вчера по телевизору с самой кроткой и голубиной речью выступил один из самых когтистых ястребов Народного фронта. Это в порядке вещей. Это действительно страшно, это отсутствие покаяния. Был Сумгаит, и мы два года ждали, когда, наконец, они публично заговорят о национальной вине. И вот дождались Баку...

В последний день моего пребывания в Армении случай свел меня еще с одним «экстремистом». Это было высоко в горах, в нескольких десятках километров от Еревана, «Экстремист» был на этот раз настоящий, потому что он не писал открытых писем в печать, а носил ружье, и в таком виде был даже сфотографирован местной газетой. Мы со спутниками заехали к нему на пять минут на обратном пути из Гехарда, и, как водится, на три часа попали в плен восточного гостеприимства. Мы вошли в деревенский домик из двух больших комнат, где две девочки-сестрички играли на полу с младшим братом. Старшей было лет 11. Удивительны все же глаза у армянских детей, всегда огромные, темные, они хранят в себе какую-то тайну рода, впитавшую в себя древнейшую из христианских культур, а с нею вместе — и страдания предков, и отблеск снега, отблеск солнца, и все это наряду с настоящей детскостью, любопытством, лукавой застенчивостью. За стол садятся с молитвой: блокада на дворе или нет, на стол ставится всегда самое лучшее. Хозяин дома, высокий, светлобородый, лет 35, с тем же светлым человеческим взглядом, что я отметил у детей, по моей просьбе показывает мне то самое ружье, стоявшее у изголовья его кровати. «Оно у меня учтено, — говорит он, — у властей записано. Стоит мне попасть в кого-нибудь, так меня найдут по пуле. Но что будешь делать, граница недалеко, оттуда (он показывает в сторону Азербайджана), могут прийти сюда, когда угодно, хоть сейчас. Москва говорит, что нас охраняет, что у нее на границе солдаты, но сам знаешь, как она охраняет. Если нас бросали столько раз, оставляли на произвол судьбы в больших городах, то кто станет защищать какие-то два-три дома? Конечно, против автомата охотничье ружье — не более, чем палка, но, если сюда придут, я буду отстреливаться».

Кругом же были одни горы, снег, немота и покой, и мне почему-то вспомнилось, что где-то здесь, в этих горах, находится, по преданию, вечная гавань Ноева ковчега.

(Журнал «Европа + Америка», № 2, 1991 г.)